ISSN 2226-6976 (Print)
ISSN 2414-9640 (Online)

Биомаркеры фиброза и цирроза печени при хроническом гепатите С. Клинико-патофизиологические аспекты

Терешкин Н.А., Макашова В.В., Понежева Ж.Б., Омарова Х.Г.

Центральный НИИ эпидемиологии Роспотребнадзора Москва, Россия
Обзор посвящен актуальности исследования серологических биологических маркеров при хроническом гепатите С. В настоящее время важно разработать маркеры ранней диагностики фиброза и цирроза печени. В статье продемонстрированы возможности использования остеопонтина и фактора роста гепатоцитов в качестве биомаркеров фиброза и цирроза печени. Представлены исследования, указывающие на возможность использования этих веществ в качестве мишеней для антифибротической терапии.

Ключевые слова

биомаркеры
хронический гепатит С
фиброз
цирроз печени
остеопонтин
фактор роста гепатоцитов

В 2016 г. в журнале «Lancet» было опубликовано исследование, проводившееся с 1900 по 2013 г., в ходе которого было установлено, что вирусные гепатиты являются седьмой ведущей причиной смерти во всем мире, причем около половины (48%) от этого количества приходится на вирусный гепатит С (ВГС) [1]. В этом же году Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) представила глобальную цель – ликвидировать ВГС как серьезную угрозу общественному здравоохранению к 2030 г. В соответствии с этим ВОЗ определила следующие задачи по элиминации ВГС: снижение заболеваемости новыми хроническими формами инфекции на 90%, снижение уровня смертности на 65% и лечение более 80% пациентов [2].

К началу 2020 г. во всем мире насчитывалось 56,8 млн пациентов с ВГС, при этом глобальная распространенность составляет 0,7%, в то время как в Восточной Европе она составляет 2,9%, а в Центральной Азии – 2,6% [3].

В Российской Федерации с 2013 по 2022 г. заболеваемость хроническим гепатитом С (ХГС) снизилась в 1,7 раза (с 39,21 случая до 23,23 случая на 100 тыс. населения) [4]. Во всем мире также отмечается тенденция к снижению заболеваемости, однако прогнозы показывают, что в настоящее время этого может быть недостаточно для достижения глобальных целей по элиминации ХГС к 2030 г. Особое влияние на этот процесс оказала пандемия COVID-19. В настоящее время, когда глобальное здравоохранение возвращается к нормальной деятельности после пандемии, рекомендуется направить больше усилий на дальнейшую ликвидацию ХГС [3].

Разработка высокоэффективных противовирусных препаратов прямого действия (ПППД) стала прорывом в лечении инфекции, вызванной ВГС. Именно за счет применения ПППД представляется возможным устранение ВГС как угрозы глобальному общественному здравоохранению, поскольку использование данных препаратов снижает стоимость лечения, особенно с учетом использования препаратов-дженериков [5, 6].

Однако все еще имеется большое количество пациентов без установленного диагноза, которые остаются без лечения, что также препятствует достижению глобальной цели [7]. Так, во всем мире в 2019 г. только у 21% был установлен диагноз, и лишь 13% от числа всех пациентов с ВГС получили необходимое лечение [8].

ХГС преобладает в этиологической структуре впервые зарегистрированных случаев хронического вирусного гепатита в РФ: на 2022 г. его доля составляет 78,1% [4]. Вирус гепатита С продолжает оставаться основной причиной опасных для жизни состояний, включая фиброз печени, цирроз печени (ЦП) и гепатоцеллюлярный рак (ГЦР), что только увеличивает смертность во всем мире (ежегодно – около 350 тыс. смертей) [5–7, 9]. Прогрессирование заболевания в 10–20% случаев приводит к развитию ЦП, а в 1–5% – к развитию ГЦР. При этом в случае формирования ЦП ежегодная частота его трансформации в ГЦР достигает 2–5% [9].

Таким образом, перед практическим здравоохранением стоит задача не просто диагностики ХГС и его осложнений, а разработка прогностических методов развития фиброза, цирроза печени и ГЦР с целью как можно более раннего начала терапии ПППД. Это будет способствовать уменьшению смертности и повышению качества жизни пациентов, что полностью соответствует глобальной цели ВОЗ по ликвидации вирусного гепатита как серьезной угрозы общественному здравоохранению к 2030 г.

Важнейшее значение в диагностике фиброза и цирроза печени имеет чрескожная пункционная биопсия печени (ЧПБП), считающаяся «золотым стандартом». Однако данный метод исследования является инвазивным и сопряжен с развитием осложнений, в частности кровотечений. По данным обзора литературы 2019 г. общая частота развития кровотечений составила менее 2% [10].

Кроме того, важной проблемой является интерпретация данных биопсии. В 2014 г. R. Colling с коллегами представил краткий отчет о расхождении диагнозов, поставленных по данным 50 исследований биопсии печени в специализированном центре и по данным биопсии печени в обычных лечебных отделениях. Частота расхождений составила 38%, причем большинство из них связано с различиями в интерпретации морфологических данных. 70% этих несоответствий были признаны имеющими серьезные клинические последствия (26% от всех направленных случаев). Это исследование подчеркивает необходимость создания надежных систем контроля качества биопсии печени [11].

С целью устранения этих противотечений были предложены полуколичественные балльные системы (Knodell, METAVIR, Ishak и др.). Разработаны такие индексы, как индекс отношения аспартатаминотранферазы к тромбоцитам (APRI – Aspartate aminotransferase to Platelet Ratio Index) и показатель фиброза-4 (FIB-4). Они легкодоступны и просты в использовании, но характеризуются высоким уровнем ложноположительных результатов [12].

В последние годы в клинической практике широко применяется визуальный метод определения жесткости печени – транзиентная эластометрия (FibroScan®). Данные литературы свидетельствуют о высокой информативности FibroScan® в плане определения степени фиброза и цирроза печени, особенно в сочетании с другими методами (в т.ч. определением серологических маркеров), что позволяет во многих случаях избежать ЧПБП [13, 14]. Однако методы визуализации и ЧПБП не обладают прогностическим значением в отношении развития фиброза и цирроза печения, они используются для подтверждения диагноза. Возможность прогнозировать развитие морфологических изменений в печени является преимуществом серологических методов исследования, т.е. определения различных биологических маркеров в крови. Эти методы считаются наиболее безопасными для пациента, они могут использоваться для динамического наблюдения и повторяться неограниченное количество раз. Кроме того, их стоимость дешевле по сравнению с ЧПБП и эластометрией (особенно при широком внедрении).

Вот почему в настоящее время активно внедряются исследования различных серологических маркеров в лечебных учреждениях во многих странах мира, на фоне чего резко сократилось рутинное использование инвазивных методов оценки фиброза и цирроза печени.

Актуальным остается вопрос и прогностической значимости серологических маркеров. Кроме того, стоит вопрос о выборе биологически активных веществ, которые можно использовать для этих целей. Поэтому крайне важно понимать патофизиологические аспекты развития фиброза и цирроза печени.

Под фиброзом понимают чрезмерное отложение внеклеточного матрикса, образуемого миофибробластами в ответ на повреждение клеток. Со временем этот процесс приводит к ремоделированию тканей и органов, и, в конечном итоге, к органной недостаточности [15]. Фиброз может развиваться практически в любой системе органов и тканей. Важнейшей проблемой является то, что раннюю стадию фиброза сложно диагностировать, поскольку симптомы органной дисфункции возникают при умеренном или выраженном поражении органа. Фиброгенез является ведущим звеном в развитии цирроза, который является основной причиной смерти при хронических заболеваниях печени. Естественное течение цирроза характеризуется бессимптомным течением до тех пор, пока повышение давления в воротной вене не превысит безопасный порог, после чего происходит выраженное снижение функций печени и появление типичных клинических симптомов и развитие осложнений, таких как кровотечение из варикозно-расширенных вен пищевода, печеночная энцефалопатия, асцит и гепаторенальный синдром и др. ЦП также связан с повышенным риском развития ГЦР. Прогрессирование от ранней стадии фиброза до цирроза обычно занимает 15–20 лет и характеризуется некрозом и апоптозом клеток печени, регенерацией и, наконец, отложением внеклеточного матрикса. Центральным событием в этом процессе в печени, наряду с активацией миофибробластов, является и активация звездчатых клеток печени (ЗКП). До сих пор не выяснены все патофизиологические и патоморфологические аспекты развития фиброза. Установлено, что клетки, продуцирующие внеклеточный матрикс, взаимодействуют с другими клетками (в основном с поврежденными гепатоцитами) и провоцируют рубцевание в ответ на хроническое повреждение. Взаимодействие опосредуется множеством факторов роста, цитокинами и хемокинами [15, 16].

Остеопонтин

Особую роль в этом процессе играет белок остео­понтин (OPN). В опубликованном в 2023 г. обзоре литературы приводятся данные о том, что повышение локальных уровней OPN наблюдалось при фиброзе легких, печени, почках, сердце и других органов, что доказывает его участие в развитии фиброза и делает потенциальным маркером этого процесса [15]. Белок OPN кодируется геном SPP1, который расположен на 4-й хромосоме и имеет длину 5000 оснований. Этот ген имеет пять альтернативных транскриптов сплайсинга (OPN-a, OPN-b, OPN-c, OPN-4, OPN-5) которые наряду с однонуклеотидными полиморфизмами участвуют в развитии и прогрессировании рака многих органов (молочной железы, простаты, печени, легких и др.) [17–19]. Молекулярная масса OPN человека колеблется от 41 до 75 кДа в зависимости от посттрансляционных процессов (таких как протеолиз, гликозилирование, сульфатирование тирозина и фосфорилирование серина/треонина) [17, 20]. Он представляет собой отрицательно заряженный гликофосфопротеин [18].

В физиологических условиях ген SPP1 экспрессируется в плаценте, почках, мозге и печени у людей и мышей, при этом непосредственно синтезировать OPN могут только определенные клетки: остеобласты, фибробласты, активированные макрофаги заживающих ран, дендритные, лимфоидные и мононуклеарные клетки иммунной системы, клетки эндотелия и др. Так, в здоровой печени наиболее высокая экспрессия этого гена отмечена в холангиоцитах, за ними следуют макрофаги, гепатоциты, синусоидальные эндотелиальные клетки, звездчатые клетки печени, Т-клетки и натуральные киллеры, а OPN при этом может быть обнаружен в сыворотке крови, моче и грудном молоке [17, 18, 21, 22].

OPN относится к матриклеточным белкам (т.е. белкам, которые содержатся в межклеточном матриксе, но не выполняют структурной роли; они влияют на функцию клеток, взаимодействуя с рецепторами на клеточной поверхности, протеазами, гормонами, со структурными белками матрикса и др., при этом, в отличие, от, например, коллагена, который постоянно присутствует в межклеточном пространстве, эта группа белков синтезируется и присутствует в тканях временно, например, во время эмбриогенеза, органогенеза или при патологических состояниях) [19, 22].

OPN может быть представлен в разных формах: в растворимой (внутриклеточной) форме или в форме молекулы, связанной с внеклеточным матриксом (секретируемой форме) посредством трансглутаминазной связи (в этом случае белок может способствовать клеточной адгезии через белки-интегрины, например, при регенерации тканей). OPN взаимодействует с интегринами клеточной поверхности и CD44-рецептором, посредством чего регулирует широкий спектр сигнальных путей и транскрипционных ответов, которые влияют на пролиферацию, адгезию, инвазию, миграцию клеток и развитие фиброза [17–19, 23, 24].

Биологические функции OPN разнообразны и зависят от состояния клеток и тканей (в норме и при развитии патологии). Например, в условиях физиологической регенерации секретируемый OPN участвует в адгезии клеток к внеклеточному матриксу, а внутриклеточный OPN участвует в митозе клеток. В то же время при хроническом воспалении и онкогенезе OPN оказывает регуляторное влияние на иммунную систему, ингибирует апоптоз опухолевых клеток [17, 18, 22–24].

OPN участвует в биоминерализации, ремоделировании костей и заживлении ран. OPN грудного молока поддерживает иммунитет и развитие органов ребенка. Кроме того, этот белок участвует в регенерации печени после частичной гепатэктомии, играет ключевую роль в ремоделировании тканей при росте костей, в ходе иммунных реакций (описана роль OPN в активации Т-клеток и макрофагов), при заживлении ран и миграции клеток [23–25].

Таким образом, разнообразные функции этого белка обусловливают повышенный интерес к нему как к биологическому маркеру различных патологических состояний. В опубликованной в 2020 г. статье указывается, что уровни экспрессии остеопонтина повышаются при целом ряде нозологий, включая болезнь Крона, рассеянный склероз, различные типы рака, болезнь Альцгеймера, ишемическую болезнь сердца (в т.ч. инфаркт миокарда), заболевания периферических артерий и др. [19].

В 2010 г. W. Huang и соавт. [25] опубликовали исследование, в которое были включены 120 человек с ХГС. Контрольная группа состояла из 75 человек. В работе продемонстрированы значительные различия в средних уровнях OPN в плазме у пациентов с выраженным фиброзом и пациентов с легким фиброзом. Также отмечена корреляция между уровнями OPN в плазме, тяжестью фиброза печени и показателем индекса гистологической активности. Таким образом, это исследование показало, что уровень OPN в плазме коррелирует с тяжестью фиброза и воспалением печени. Это позволило предположить, что OPN можно использовать в качестве биомаркера для оценки тяжести поражения печени у пациентов с ХГС.

R. Urtasun и соавт. в 2012 г. [26] показали в эксперименте на мышах, что OPN повышал синтез коллагена I типа ЗКП и при этом подавлял матриксную металлопротеиназу 13, что способствовало образованию соединительной ткани. Этими же авторами показано, что у пациентов с ЦП в исходе ХГС наблюдалась совместная индукция синтеза коллагена I типа и OPN по сравнению со здоровыми людьми. Установлено, что активные формы кислорода повышали уровень OPN in vitro и in vivo, а антиоксиданты предотвращали этот эффект. Таким образом, авторы пришли к выводу, что OPN действует как цитокин в белковой сети внеклеточного матрикса, усиливая синтез коллагена, что способствует образованию соединительной ткани и фиброзу печени.

Исследование этого же года, выполненное X. Xiao и соавт. [27], показало, что экспрессия OPN в тканях печени при ЦП повышена по сравнению с нормальной печенью. Кроме того, его экспрессия коррелировала с классификацией по Чайлд-Пью, оценкой MELD (Model for End Stage Liver Disease – модель терминальной стадии заболевания печени для пациентов 12 лет и старше) и возникновением осложнений. Также было показано, что уровень плазменного OPN коррелирует с трансформирующим фактором роста β1 (TGF-β1). В эксперименте продемонстрировано, что изменение уровня экспрессии OPN может влиять не только на пролиферацию клеток, но и на активацию ЗКП, опосредованную TGF-β1. Более того, содержание OPN увеличивалось за счет стимуляции TGF-β1 и регулировалось им на уровне транскрипции [27].

В исследовании 2015 г., проведенном Y. Matsue и соавт. [28], было показано, что уровни сывороточного OPN отражают степень фиброза печени и могут использоваться в качестве биомаркера для оценки стадии фиброза у пациентов с ВГС. Кроме того, этот маркер служит прогностическим показателем прогрессирования фиброза печени в цирроз и ГЦР. В исследовании было продемонстрировано, что уровни OPN в сыворотке заметно увеличивались от F0 к F4 стадии фиброза и различия между группами были статистически значимыми (p < 0,001). Анализ ROC-кривой показал, что сывороточный OPN является биомаркером и прогностическим показателем у пациентов с ВГС [28].

В этом же году было опубликовано исследование, в котором сравнивалось использование плазменного остеопонтина и α-фетопротеина в качестве биомаркера гепатоцеллюлярной карциномы (ГЦК), а также оценивалась диагностическая ценность OPN при неалкогольной жировой болезни печени (НАЖБП) и его взаимосвязи с клиническими и лабораторными особенностями ГЦК и НАЖБП. В исследовании приняли участие 120 человек, разделенных на 5 групп: в группу I вошли 25 больных ХГС без ЦП; в группу II – 25 больных с ЦП в исходе ХГС; в группу III – 25 больных с ЦП в исходе ХГС и с ГЦК; группу IV – 25 пациентов с НАЖБП; группа V состояла из 20 условно здоровых людей. Были продемонстрированы статистически значимые различия в уровнях OPN в плазме между группой ГЦК (401 ± 72 нг/мл) и другими группами, между группой с ЦП (258,3 ± 35 нг/мл) и группой без ЦП, а также между группой ХГС без цирроза и группой НАЖБП и контрольной группой (35,1 ± 6 нг/мл). В группе с ГЦК диагностическая ценность OPN была сопоставима с диагностической ценностью α-фетопротеина. Таким образом, результаты этого исследования показали, что при развитии ЦП и ГЦК концентрация α-фетопротеина в сыворотке крови повышается [29].

Результаты исследования, проведенного в 2017 г., выявили, что у пациентов с ХГС при прогрессировании фиброза наблюдалось усиление иммуноокрашивания биоптатов печени на α-фетопротеина и HMGB1 (high-mobility group protein B1, или амфотерин), что коррелировало со стадией фиброза. Это явление продемонстрировано и на мышах, и на людях. Таким образом доказано, что экспрессия OPN и HMGB1 коррелирует со стадией фиброза у людей и мышей. При прогрессировании фиброза печени увеличение концентрации OPN индуцирует HMGB1, который действует как нижестоящий сигнализатор, управляющий синтезом коллагена I типа ЗКП [30].

Роль OPN в развитии фиброза печени при ХГС доказывает исследование, проведенное A. Sobhy и соавт. [31]. В нем участвовали 100 пациентов с хроническим гепатитом В (ХГВ) и 100 пациентов с ХГС. Контрольная группа также составила 100 человек. Содержание OPN было повышено как в группе ХГВ, так и в группе ХГС по сравнению с контрольной группой (p < 0,001). Положительная корреляция выявлена между стадиями фиброза и уровнем OPN при ХГВ (r = 0,63; р < 0,001) и ХГС (r = 0,59; р < 0,03). Площадь под кривой составила 0,997, чувствительность – 96%, специфичность – 100% при прогнозировании фиброза у пациентов с ХГВ и 0,974, 96,5% и 100% при прогнозировании фиброза у пациентов с ХГС соответственно. Таким образом, было показно, что OPN может использоваться как биомаркер развития фиброза печени у больных с ХГВ и ХГС [31].

В 2020 г. R. Bruha и соавт. [16] опубликовали краткий обзор литературы, в котором было показано, что концентрация OPN в плазме является предиктором фиброза при различных заболеваниях печени, при этом она достоверно коррелируют со стадией фиброза, печеночной недостаточностью, портальной гипертензией и наличием ГЦР. Однако благодаря своим разносторонним сигнальным функциям OPN не только способствует развитию цирроза печени, но и участвует в патогенезе других хронических заболеваний печени, таких как вирусный гепатит, алкогольный и неалкогольный стеатогепатит, лекарственное поражение печени и ГЦР. Авторы считают, что воздействие на пути активации OPN представляется многообещающим подходом в лечении хронических заболеваний печени [16].

Указанная роль OPN в развитии патологии печени делает его потенциальной мишенью для антифибротической терапии: ингибирование OPN может быть эффективной терапевтической стратегией для лечения фиброза печени [32]. Рассматривается в т.ч. доставка малых интерферирующих РНК, снижающих экспрессию OPN, с помощью экзосом, которые избирательно локализуются в фиброзной ткани печени [33].

Таким образом, OPN является важнейшим звеном в ходе развития заболеваний печени различной этиологии, в т.ч. и при ХГС. Также он является потенциальным прогностическим маркером развития ЦП. Требуется продолжить исследования, направленные на выявление патофизиологической роли OPN в развитии фиброза и цирроза печени, раскрытие дальнейших сигнальных путей, на которые влияет OPN. Это поможет внедрить его определение в клиническую практику и использовать его как биомаркер фиброза и цирроза печени.

Однако стоит учитывать, что изолированное определение одного маркера не имеет диагностической значимости, она появляется только при сочетанном исследовании нескольких маркеров (так называемые «панели маркеров»). Следовательно, перед практическим здравоохранением стоит задача поиска нескольких биомаркеров развития фиброза и цирроза печени [34].

Фактор роста гепатоцитов

Перспективным в этом отношении выглядит использование фактора роста гепатоцитов (hepatocyte growth factor – HGF). Ген этого белка расположен на 7-й хромосоме. Один из множества транскриптов этого гена кодирует неактивный пре-про-HGF. Затем пре-про-HGF превращается в неактивный про-HGF, который секретируется ЗКП, эндотелиальными клетками, клетками Купфера. Активация про-HGF происходит под действием различных протеаз сыворотки крови (например, активатор HGF (HGF-A), калликреин, факторы свертывания крови XII и XI, металлопротеиназы и гепарин). Активный HGF представляет собой гетеродимер, состоящий из α-цепи и β-цепи, действующий паракринно на специальный рецептор c-Met (aктиватор мезенхимально-эпителиального перехода). Связывание HGF с c-Met индуцирует его димеризацию и фосфорилирование. Затем внутриклеточные адаптерные белки связываются с c-Met, что приводит к активации специфических внутриклеточных каскадов. Путь HGF/c-Met играет ведущую роль в регенерации тканей (в т.ч. гепатоцитов), уменьшает проявления хронического воспаления и фиброза, играет важную роль в предотвращении фиброза и апоптоза. HGF является мощным ингибитором активации ЗКП. Одновременно HGF всегда действует как мощный индуктор лимфангиогенеза, ангиогенеза и роста опухоли, способствуя инвазии и метастазированию опухолевых клеток. Установлено, что HGF способствует росту сосудов при хронических вирусных заболеваниях печени [35–39].

В исследовании, выполненном A. Ido и соавт. [37], результаты которого опубликованы в 2011 г., доказано, что рекомбинантный HGF может быть потенциальным терапевтическим средством для лечения пациентов с фульминантным гепатитом.

Экспериментальное исследование на мышах, результаты которого были опубликованы в 2013 г., показало, что доставка гена HGF в ЗКП увеличивала его экспрессию в очагах фиброза и значительно усиливала его антифибротический эффект, что определялось по снижению уровня TGF-β [39].

В исследовании 2015 г. изучалась гомеостатическая роль печени путем определения элиминации печенью ряда цитокинов (в т.ч. HGF и TGF-β). В исследование были включены 20 доноров печени и 20 пациентов с терминальной печеночной недостаточностью различной этиологии (в т.ч. 2 пациента на фоне микст-инфекции ВГВ + ВГС, 3 пациента с ЦП в исходе ХГС, 1 пациент с аутоиммунным гепатитом в комбинации с ВГВ). У них собирали кровь при трансплантации печени из воротной, печеночной и периферической вены, определяли концентрацию цитокинов в печеночной артерии. У пациентов с ЦП достоверных различий в уровнях TGF-β между воротной и печеночной венами не выявлено. Однако наблюдался более высокий уровень HGF в печеночной вене по сравнению с воротной веной. Показано, что в здоровой печени элиминация цитокинов преобладала над их синтезом. При ЦП коэффициенты элиминации HGF и TGF-β были отрицательными, что указывает на преобладание внутрипеченочного синтеза цитокинов над их выведением. Таким образом показано, что ЦП и печеночная недостаточность связаны не только с нарушением детоксикационных, синтетических и метаболических процессов, но и с изменениями и даже усилением синтеза некоторых провоспалительных и профибротических молекул. Более высокая концентрация HGF в печеночной вене и отрицательный коэффициент его элиминации позволяют предположить, что этот фактор роста может интенсивно синтезироваться в условиях печеночной недостаточности [40].

Экспериментальное исследование [41] показало, что при трансплантации генетически модифицированных клеток с высоким уровнем экспрессии HGF и интерлейкина 10 происходит уменьшение фиброза печени, вызванного тиоацетамидом. В тканях печени мышей, которым были привиты такие клетки, наблюдалось снижение экспрессии провоспалительных факторов, таких как TGF-β, интерлейкин 6 и моноцитарный хемоаттрактантный белок (MCP-1). Это говорит о том, что клеточная терапия с использованием гепатоцитов, полученных из стволовых клеток, может рассматриваться как многообещающая альтернатива трансплантации печени.

В работе [42] продемонстрировано, что HGF и некоторые компоненты внеклеточного матрикса печени, такие как коллаген, ламинины и др., которые поддерживают состояние ЗКП и усиливают экспрессию HGF, значительно снижаются в стареющей печени. Поэтому с возрастом эти клетки меняют экспрессию факторов роста (в т.ч. HGF), необходимых для восстановления тканей печени, что также отражает важную роль HGF в регенерации печени [42].

Результаты исследования [38] показали, что у трети инфицированных ВГС пациентов, достигших эрадикации, наблюдалось значительное снижение жесткости ткани печени при оценке с помощью транзиентной эластографии. При этом снижение жесткости было одинаковым у пациентов с моноинфекцией ВГС и коинфекцией ВИЧ/ВГС. Значимость этого снижения неясна, поскольку не обнаружено корреляции с изменением уровней маркеров фиброза, в т.ч. TGF-β1 в сыворотке крови или HGF. Однако это исследование ограничено малой выборкой пациентов (20 пациентов с моноинфекцией ВГС, 66 пациентов с коинфекцией ВИЧ/ВГС, контрольная группа – 15 чел.), кроме того, не проводилась морфологическая диагностика.

Показано, что HGF обладает антифибротическим эффектом у пациентов с фиброзом печени на фоне гипергликемии при сахарном диабете. Комбинированная терапия стволовыми клетками из жировой ткани в сочетании с HGF значительно ослабила воспаление и микровезикулярный стеатоз, уменьшила отложения коллагена и уменьшила фиброз печени. Эффект продемонстрирован in vitro на клеточной культуре и in vivo на мышах [36].

Эндогенный HGF может играть важную роль в регенерации при повреждении печени и почек. Это продемонстрировано на примере пациента с вирусным гепатитом А, осложненным острой печеночной недостаточностью и острой почечной недостаточностью. В начале болезни у пациента определялся чрезвычайно высокий уровень HGF на фоне лабораторных признаков печеночной и почечной недостаточности, что прогностически считалось неблагоприятным. Однако на 21-й день госпитализации на фоне симптоматической терапии уровень HGF снизился, состояние пациента улучшилось. Таким образом уровень HGF в сыворотке является важным фактором как неблагоприятного, так и благоприятного прогноза у пациентов с острой печеночной недостаточностью [43].

Вышеизложенное демонстрирует важнейшую роль HGF в регенерации печени, что делает этот фактор роста потенциальным биомаркером фиброза и цирроза печени, а также возможной мишенью для антифибротической терапии.

Заключение

Таким образом, большой научный интерес на текущий момент представляет поиск прогностических биологических маркеров фиброза и цирроза печени у пациентов с ХГС. По данным литературы, OPN и HGF могут являться такими маркерами. Необходимо продолжить поиск биологически активных веществ, которые значимы для прогноза развития или прогрессирования фиброза и ЦП, и оценить их прогностическую и диагностическую значимость.

Для практического здравоохранения крайне важным является выявление ранних биомаркеров фиброза, введение их определения в клиническую практику и повышение доступности их диагностики. Это позволит достичь глобальных целей по элиминации ХГС к 2030 г. благодаря своевременно начатому лечению, что повысит продолжительность и качество жизни пациентов.

Список литературы

1. Stanaway J.D., Flaxman A.D., Naghavi M., Fitzmaurice C., Vos T., Abubakar I. et al. The global burden of viral hepatitis from 1990 to 2013: findings from the Global Burden of Disease Study 2013. Lancet 2016; 388(10049): 1081–8. DOI: 10.1016/S0140-6736(16)30579-7

2. ВОЗ. Глобальная стратегия сектора здравоохранения по вирусным гепатитам на 2016–2021 гг. http://apps.who.int/iris/bitstream/ 10665/246177/1/WHO-HIV-2016.06-eng.pdf

[World Health Organization. Global health sector strategy on viral hepatitis 2016–2021]. (In Russ.). http://apps.who.int/iris/bitstream/10665/246177/1/ WHO-HIV-2016.06-eng.pdf

3. Polaris Observatory HCV Collaborators. Global change in hepatitis C virus prevalence and cascade of care between 2015 and 2020: a modelling study. Lancet Gastroenterol. Hepatol. 2022; 7(5): 396–415. DOI: 10.1016/S2468-1253(21)00472-6

4. О состоянии санитарно-эпидемиологического благополучия населения в Российской Федерации в 2022 году: Государственный доклад. М.: Федеральная служба по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия человека, 2023. 368 с.

[On the state of sanitary and epidemiological well-being of the population in the Russian Federation in 2022: State report]. Moscow, 2023. 368 p. (In Russ.).

5. Abu-Dayyeh I., Chemaitelly H., Ghunaim M., Hasan T., Abdelnour A., Abu-Raddad L.J. Patterns and trends of hepatitis C virus infection in Jordan: an observational study. Front. Public Health 2023; 11: 1280427. DOI: 10.3389/fpubh.2023.1280427

6. Макашова В.В., Омарова Х.Г., Понежева Ж.Б., Ивашкова Т.А., Горелов А.В. Хронический гепатит С и его исходы: цирроз печени, гепатоцеллюлярная карцинома. Эпидемиол. инфекц. болезни. Актуал. вопр. 2023; 13(1): 99–104. DOI: 10.18565/epidem.2023. 13.1.99-104

Makashova V.V., Omarova Kh.G., Ponezheva Zh.B., Ivashkova T.A., Gorelov A.V.

7. Kang J.G., Jang M.K., Kim J.H., Jung J.H., Park J.W., Kim S.E. et al. The diagnostic significance of hepatitis C virus antibody levels for chronic hepatitis C virus infection. Korean J. Intern. Med. 2023; 38(3): 362–71. DOI: 10.3904/kjim.2022.350

8. ВОЗ. Глобальный доклад о ходе борьбы с ВИЧ, вирусными гепатитами и инфекциями, передаваемыми половым путем, 2021 год. https://www.who.int/publications/i/item/9789240027077

[World Health Organization. Global Progress Report on HIV, Viral Hepatitis and Sexually Transmitted Infections, 2021]. (In Russ.). https://www.who.int/ publications/i/ item/9789240027077

9. Маев И.В., Кузнецова Е.И., Андреев Д.Н., Дичева Д.Т. Диагностическая точность предиктивных индексов оценки фиброза печени у пациентов с хроническим гепатитом С. Терапевтический архив 2020; 92(2): 24–8. DOI: 10.26442/00403660.2020.02.000261

Maev I.V., Kuznetsova E.I., Andreev D.N., Dicheva D.T. Diagnostic accuracy of predictive indexes of liver fibrosis in patients with chronic hepatitis C. Therapeutic Archive 2020; 92(2): 24–8. (In Russ.). DOI: 10.26442/00403660.2020.02.000261

10. Midia M., Odedra D., Shuster A., Midia R., Muir J. Predictors of bleeding complications following percutaneous image-guided liver biopsy: a scoping review. Diagn. Interv. Radiol. 2019; 25(1): 71–80. DOI: 10.5152/dir.2018.17525

11. Colling R., Verrill C., Fryer E., Wang L.M., Fleming K. Discrepancy rates in liver biopsy reporting. J. Clin. Pathol. 2014; 67(9): 825–7. DOI: 10.1136/jclinpath-2014-202261

12. Parikh N.D., Mehta M., Tapper E.B. FIB-4 and APRI for cirrhosis detection in a privately insured national cohort. JHEP Rep. 2023; 6(1): 100925. DOI: 10.1016/j.jhepr.2023.100925

13. Lai J.C., Liang L.Y., Wong G.L. Noninvasive tests for liver fibrosis in 2024: are there different scales for different diseases? Gastroenterol. Rep. (Oxf.). 2024; 12: goae024. DOI: 10.1093/gastro/goae024

14. Laursen T.L., Sandahl T.D., Kazankov K., George J., Grønbæk H. Liver-related effects of chronic hepatitis C antiviral treatment. World J Gastroenterol. 2020; 26(22): 2931–47. DOI: 10.3748/wjg.v26.i22.2931

15. Tang Z., Xia Z., Wang X., Liu Y. The critical role of osteopontin (OPN) in fibrotic diseases. Cytokine Growth Factor Rev. 2023; 74: 86–99. DOI: 10.1016/j.cytogfr.2023.08.007

16. Bruha R., Vitek L., Smid V. Osteopontin – A potential biomarker of advanced liver disease. Ann Hepatol. 2020; 19(4): 344–352. DOI: 10.1016/j.aohep.2020.01.001

17. Briones-Orta M.A. Avendaño-Vázquez S.E., Aparicio-Bautista D.I., Coombes J.D., Weber G.F., Syn W.K. Osteopontin splice variants and polymorphisms in cancer progression and prognosis. Biochim. Biophys. Acta Rev. Cancer 2017; 1868(1): 93–108A. DOI: 10.1016/j.bbcan.2017.02.005

18. Lamort A.S., Giopanou I., Psallidas I., Stathopoulos G.T. Osteopontin as a Link between Inflammation and Cancer: The Thorax in the Spotlight. Cells 2019; 8(8): 815. DOI: 10.3390/cells8080815

19. Lok Z.S.Y., Lyle A.N. Osteopontin in Vascular Disease. Arterioscler. Thromb. Vasc. Biol. 2019; 39(4): 613–22. DOI: 10.1161/ATVBAHA. 118.311577.

20. Yan Z., Hu X., Tang B., Deng F. Role of osteopontin in cancer development and treatment. Heliyon. 2023; 9(10):e21055. DOI: 10.1016/j.heliyon.2023.e21055

21. Bandopadhyay M., Bulbule A., Butti R., Chakraborty G., Ghorpade P., Ghosh P. et al. Osteopontin as a therapeutic target for cancer. Expert Opin. Ther. Targets. 2014; 18(8): 883–95. DOI: 10.1517/14728222.2014.925447

22. Maeda N., Maenaka K. The Roles of Matricellular Proteins in Oncogenic Virus-Induced Cancers and Their Potential Utilities as Therapeutic Targets. Int. J. Mol. Sci. 2017; 18(10): 2198. DOI: 10.3390/ijms18102198

23. Desert R., Ge X., Song Z., Han H., Lantvit D., Chen W. et al. Role of Hepatocyte-Derived Osteopontin in Liver Carcinogenesis. Hepatol. Commun. 2022; 6(4): 692–709. DOI: 10.1002/hep4.1845

24. Wen Y., Jeong S., Xia Q., Kong X. Role of Osteopontin in Liver Diseases. Int. J. Biol. Sci. 2016; 12(9): 1121–8. DOI: 10.7150/ijbs.16445

25. Huang W., Zhu G., Huang M., Lou G., Liu Y., Wang S. Plasma osteopontin concentration correlates with the severity of hepatic fibrosis and inflammation in HCV-infected subjects. Clin. Chim. Acta. 2010; 411(9–10): 675–8. DOI: 10.1016/j.cca.2010.01.029

26. Urtasun R., Lopategi A., George J., Leung T.M., Lu Y., Wang X. et al. Osteopontin, an oxidant stress sensitive cytokine, up-regulates collagen-I via integrin α(V)β(3) engagement and PI3K/pAkt/NFκB signaling. Hepatology 2012; 55(2): 594–608. DOI: 10.1002/hep.24701

27. Xiao X., Gang Y., Gu Y., Zhao L., Chu J., Zhou J. et al. Osteopontin contributes to TGF-β1 mediated hepatic stellate cell activation. Dig. Dis. Sci. 2012; 57(11): 2883–91. DOI: 10.1007/s10620-012-2248-7

28. Matsue Y., Tsutsumi M., Hayashi N., Saito T., Tsuchishima M., Toshikuni N. et al. Serum osteopontin predicts degree of hepatic fibrosis and serves as a biomarker in patients with hepatitis C virus infection. PLoS One 2015; 10(3): e0118744. DOI: 10.1371/journal.pone.0118744

29. Fouad S.A., Mohamed N.A., Fawzy M.W., Moustafa D.A. Plasma Osteopontin Level in Chronic Liver Disease and Hepatocellular Carcinoma. Hepat. Mon. 2015; 15(9) :e30753. DOI: 10.5812/hepatmon.30753

30. Arriazu E., Ge X., Leung T.M., Magdaleno F., Lopategi A., Lu Y. et al. Signalling via the osteopontin and high mobility group box-1 axis drives the fibrogenic response to liver injury. Gut. 2017 66(6) :1123–37. DOI: 10.1136/gutjnl-2015-310752

31. Sobhy A., Fakhry M. M., A Azeem H.., Ashmawy A.M., Omar Khalifa H. Significance of biglycan and osteopontin as non-invasive markers of liver fibrosis in patients with chronic hepatitis B virus and chronic hepatitis C virus. J. Investig. Med. 2019; 67(3): 681–5. DOI: 10.1136/jim-2018-000840

32. Leung T.M., Wang X., Kitamura N., Fiel M.I., Nieto N. Osteopontin delays resolution of liver fibrosis. Lab. Invest. 2013; 93(10): 1082–9. DOI: 10.1038/labinvest.2013.104

33. Tang M., Guo C., Sun M.., Zhou H, Peng X., Dai J. et al. Effective delivery of osteopontin small interference RNA using exosomes suppresses liver fibrosis via TGF-β1 signaling. Front. Pharmacol. 2022; 13: 882243. DOI: 10.3389/fphar.2022.882243

34. Lurie Y., Webb M., Cytter-Kuint R., Shteingart S., Lederkremer G.Z. Non-invasive diagnosis of liver fibrosis and cirrhosis. World J. Gastroenterol. 2015; 21(41): 11567–83. DOI: 10.3748/wjg.v21.i41.11567

35. Li N., Dou Z., Liu J., Chai B., Li Y., An X. et al. Therapeutic Effect of HGF on NASH Mice Through HGF/c-Met and JAK2-STAT3 Signalling Pathway. Ann. Hepatol. 2018; 17(3): 501–10. DOI: 10.5604/01.3001.0011.7395

36. Gharbia S., Nazarie S.R., Dinescu S., Balta C., Herman H., Peteu V.E. et al. Adipose-Derived Stem Cells (ADSCs) Supplemented with Hepatocyte Growth Factor (HGF) Attenuate Hepatic Stellate Cell Activation and Liver Fibrosis by Inhibiting the TGF-β/Smad Signaling Pathway in Chemical-Induced Liver Fibrosis Associated with Diabetes. Cells 2022; 11(21): 3338. DOI: 10.3390/cells11213338

37. Ido A., Moriuchi A., Numata M., Murayama T., Teramukai S., Marusawa H. et al. Safety and pharmacokinetics of recombinant human hepatocyte growth factor (rh-HGF) in patients with fulminant hepatitis: a phase I/II clinical trial, following preclinical studies to ensure safety. J. Transl. Med. 2011; 9: 55. DOI: 10.1186/1479-5876-9-55

38. Márquez-Coello M., Arizcorreta A., Rodríguez-Pardo M., Illanes-Álvarez F., Márquez D., Cuesta-Sancho S. et al. Modifications of liver stiffness and CXCL4, TGF-β1 and HGF are similar in HCV- and HIV/HCV-infected patients after DAAs. Sci. Rep. 2021; 11(1): 9824. DOI: 10.1038/s41598-021-89370-6

39. Narmada B.C., Kang Y., Venkatraman .L, Peng Q., Sakban R.B. et al. Hepatic stellate cell-targeted delivery of hepatocyte growth factor transgene via bile duct infusion enhances its expression at fibrotic foci to regress dimethylnitrosamine-induced liver fibrosis. Hum. Gene Ther. 2013; 24(5): 508–19. DOI: 10.1089/hum.2012.158

40. Porowski D., Wirkowska A., Hryniewiecka E., Wyzgał J., Pacholczyk M., Pączek L. Liver Failure Impairs the Intrahepatic Elimination of Interleukin-6, Tumor Necrosis Factor-Alpha, Hepatocyte Growth Factor, and Transforming Growth Factor-Beta. Biomed. Res. Int. 2015; 2015: 934065. DOI: 10.1155/2015/934065

41. Choi J.S., Jeong I.S., Park Y.J., Kim S.W. HGF and IL-10 expressing ALB::GFP reporter cells generated from iPSCs show robust anti-fibrotic property in acute fibrotic liver model. Stem. Cell Res. Ther. 2020; 11(1): 332. DOI: 10.1186/s13287-020-01745-0

42. Rohn F., Kordes C., Buschmann T., Reichert D., Wammers M., Poschmann G. et al. Impaired integrin α5 /β1 -mediated hepatocyte growth factor release by stellate cells of the aged liver. Aging Cell. 2020; 19(4): e13131. DOI: 10.1111/acel.13131

43. Oe S., Shibata M., Miyagawa K., Honma Y., Hiura M., Abe S. et al. Hepatitis A complicated with acute renal failure and high hepatocyte growth factor: A case report. World J. Gastroenterol. 2015; 21(32): 9671–4. DOI: 10.3748/wjg.v21.i32.9671

Об авторах / Для корреспонденции

Терешкин Никита Андреевич – аспирант, Центральный НИИ Эпидемиологии Роспотребнадзора, Москва, Россия; nteryoshkin@gmail.com; https://orcid.org/0009-0002-3541-4150
Макашова Вера Васильевна – д.м.н., профессор, ведущий научный сотрудник клинического отдела инфекционной патологии, Центральный НИИ эпидемиологии Роспотребнадзора, Москва, Россия; veramakashova@yandex.ru; https://orcid.org/0000-0002-0982-3527
Понежева Жанна Бетовна – д.м.н., аведующая клиническим отделом инфекционной патологии, Центральный НИИ эпидемиологии Роспотребнадзора, Москва, Россия; doktorim@mail.ru; http://orcid.org/ 0000-0002-6539-4878
Омарова Хадижат Гаджиевна – к.м.н. руководитель отдела клинических исследований, Центральный НИИ эпидемиологии Роспотребнадзора, Москва, Россия; omarova71@inbox.ru; http://orcid.org/0000-0002-9682-2230

Также по теме